Коза Роза

ЧАСТЬ ВТОРАЯ: РОЗОВЫЕ БУЛКИ

1

 Меня разбудили стуки в дверь. Приятный сюрприз: в щель сунулся Лёха, а не какой-нибудь шофёрюга с кислой рожей и долгой разгрузкой. Я поглядел на свои часы, и не мог не присвистнуть от удивления. Стрелки почти сошлись на двенадцати. Четырёхчасовое опоздание!

“Не ждал, – сказал я Лёхе сурово. – Ну, рассказывай. Где ты там шлялся? В какой передряге порвал штаны?”

Лёха замахал обеими руками.

“Ладно, – нахмурился я, отстраняясь. – У меня и без тебя в душе не праздник.”

“Потом, потом всё расскажу. Сейчас слушай вот что. Будем праздновать. мой День рождения. Я тут начну организовывать, а ты иди буди Николаевну?”

“Понимаю,” – сказал я и пошёл разбудить Валеньку.

Я остановился у двери, за которой хранились только конфеты и где по ночам спали ночдиры, то есть ночные директора. Конфеты и женщины, объединившись, были для подвыпивших разнорабочих настолько сладким, лакомым местом, что его запирали изнутри на крупный крючок и ещё щеколду. Валенька видно про них забыла, то ли беззаботно не воспользовалась.

Я открыл дверь и включил свет. Она лежала ко мне спиной на старом продавленном диване, который, однако, был целой роскошью по сравнению с картоном на полу, пусть даже и прикрытом телогрейкой. Она стремительно развернулась, на яркое мгновение раздвинув ножки и показав белые трусики. Села коленками на меня, надёрнув как можно ниже юбчонку. Николаевна! Разве можно говорить при Валеньке о Николаевне!

“Машина?” – спросила она в заблуждении, часто мигая на яркий свет.

“Машина, похожая на Лёху. Пришёл таки, сволочь. Но с событием. День рождения у него. Склоняет всех к коллективной пьянке. Призывает нарушить спортивный режим и трудовую дисциплину. Иди, говорит, позови ночдиршу, а я праздничный стол накрою. Он про тебя ещё не знает, но как узнает, так и порадуется. А если, Лёха проинструктировал, ночдирша окажется не в настроении, то ты её за ноги хватай, стаскивай с дивана и волоки, как, бывало, половец половчанку.”

“Ладно, ладно, – сказала Валенька – Скажи, что приду. Не напивайтесь. Чтоб время культурно проводили.”

“Что ты!” – в сердцах парировал я. И вежливо оставил наедине.

Она задержалась не для себя, а чтобы доставить нам удовольствие в виде ярко подкрашенных губок, взбитой чёлки, румяных щёчек, а также в виде торта “Полёт”.

“Вот и десерт, – сказала, потупившись. – Вместо подарка, так сказать.”

“Ах ты!” – вскричал изумлённый Лёха и рванулся с  распростёртыми объятиями. Зад его от стула-то оторвался, но перед проверил моё лицо. Оно ему неласково сообщило, что Валеньки касаться нежелательно. Спохватился, старый козёл, и сделал вид, что передумал.

“Полёт” я любил. Не только “Полёт”, – я вообще обожал сладкое. С раннего детства. Все школьные годы. Другие вникали в слова педагога, а я незаметно на задней парте посасывал сгущённое молоко, жрал килограммами халву. Вот из-за этой любви к сладкому я и решил не заканчивать школу, а пошёл подрабатывать в булочной. Толстым я от сладкого не становился, поскольку, как мне объяснил Студент, у меня был такой метаболизм. Я записал это слово и выучил, и при случае щеголял. “У тебя, – говорил дураку какому-нибудь, – метаболизма не хватает.” Если надоедливо советовались по поводу житейской ситуации, – супруга, к примеру, изменяла, – я сурово спрашивал в лоб: “А ты пробовал метаболизм?” Звучало это почти как убийство, и меня оставляли в покое.

В корзине моего прожиточного минимума сладкое было главной закуской. Лучшим из сладкой закуски был торт. А лучшим закусочным тортом – “Полёт”. К сожалению, именно этот торт, как и другие торта подороже запирались в холодильник на замок, и мне приходилось обходиться самыми дешёвыми вариантами – “Поленом”, “Сказкой” и даже “Подарочным”. Во время разгрузки машины с тортами я время от времени уединялся, шмякал коробку с тортом об пол, открывал, выдирал примерно с четверть, совал выдранное в кулёк и закрывал, что оставалось. На случай придирки я мог задать целую серию встречных вопросов. А может кондитеры изуродовали? Или шофёр по пути полакомился? Или падение с высоты? В последнюю версию не верили, поскольку она легко отметалась с помощью проверки на весах. Но не ко мне же придираться. Одна попробовала и зареклась. Что я сделал? Пожал плечами: “Меня спрашиваете?” “Тебя.” “!!!” – страшным голосом крикнул я, и сука навсегда капитулировала.

Продавались у нас и другие сладости: печенье, пряники, пастила, зефир, сникерсы, мармелад, шоколад, конфеты, восточные штучки. При их разгрузке я делал вот что: ронял облюбованную коробку, засовывал руку или в разлом или в ослабленную щель и выдирал, сколько горсть держала. Загрузив до отказа карманы халатов, я отлучался в туалет, но на самом деле не в туалет, а припрятать украденные сладости. Но всем этим сладостям я, однако, предпочитал какой-нибудь торт.

“Не в бровь, а в глаз, – похвалил я Валеньку за удачно подобранную закуску. – С тортом “Полёт” – душа улетает.”

“Куда же она у тебя улетает?” – прощебетала она с интонацией, в которой лишь отъявленный импотент не заметил бы искорки кокетства.

“А туда,” – указал я взглядом на остроконечные холмы, туго обтянутые халатиком, нацеленные прямо на меня. Умная девочка поняла и опустила глазки вниз. И вдруг её мордочка перекосилась.

“Ты чо, Валюха? – спросил я. – Головка болит? А я предлагал. Не пожалела бы пару баксов, давно бы уже здоровьем дышала.”

“Да нет, ничего,” – сказала Валенька голосом обманывающей женщины.

Вчера из неё больно и грубо, без обещанной анестезии выскребли двухмесячный зародыш. Она умудрилась забеременеть во время поездки в Геленджик (повезла сестре импортный телевизор). Сёстры устроили пикничёк на диковатом берегу. Водочка, пиво, весеннее солнце.

Из-за скалы выплыла лодка, в ней сидели двое кавказцев. В Москве их Валенька опасалась, но эти в компанию не навязывались, вежливо руками помахали, пошутили, и дальше плыли. Валенька на шутку среагировала, завязалась беседа на расстоянии. В лодке у них оказалось шампанское из подземелий Абрау Дюрсо. Мужчины вели себя джентльменами: не напивались, не приставали, даже анекдоты были все приличными. Кавказец постарше, он был семейный, предложил девочку покатать. Валенька сначала колебалась, но её дружно уговорили. Лодка покружилась рядом с берегом, заплыла за скалу и не появлялась. Холостяк наклонился к уху Валеньки: “Слушай, сейчас ты пойдёшь в кусты. Скажешь сестре, что по нужде. Через пару минут увидишь меня. Сопротивляться не советую. Не будешь послушной – прощайся с дочкой.” Она послушно пошла в кусты. Кавказец с ней делал всё, что хотел.

После мучительного аборта она наглоталась аспирина. Ночью от боли почти не спала. Утром купила бутылку водки. Весь день ходила под балабасом, зато по крайней мере не повесилась, а сумела с девочкой и поиграть, и погуляла с ней по парку, и вымыла, и даже книжку почитала. Уложила в кровать и отправилась в булочную подменить заболевшую Николаевну.

“А ну-ка, Мишка! – взбодрился Лёха, решив воспользоваться привилегией виновника торжества. – Плесни-ка в хавальник и хлебальник.”

“Мужик ты, Лёха, – сказал я, наплескивая. – Приблатнённый крестьянин, я бы сказал. Тебе только с козами разговаривать. Какой же у нашей красавицы-дамы хавальник и хлебальник? К ней даже слово “рот” не подходит. Зовущие медовые уста!”

“Ладно тебе, – сморщилась Валенька. – Нашлась поэтическая натура.”

“За Лёху и за Лёхину козу!” – провозгласил я первый тост.

“Почему и за козу?” – спросила Валенька.

“Так. Для словца,” – подмигнул я Лёхе, который напрасно насторожился. Я умел хранить тайны друзей.

“Между первой и второй промежуток не большой. За Россию!” – спешил Лёха, компенсируя опоздание.

“Россия как лошадь,” – выплеснул я не предназначенное для других.

“Лошадь?” – уставились они. Особенно – Лёха, он был свидетелем, как я однажды избил нацмена за одно только слово против России. Я захотел им всё объяснить, но запутался в ощущениях. Что мне, и плакать и смеяться, как тот старожил из посёлка Жутино? Как передать им своё опасение, что всех нас в России ждёт участь той лошади, если правительство не найдёт радикального варианта? Лёха придумал свой вариант, но он одного не понимал: великая Россия – не Испания. В России сбросить козу с колокольни – это и глупо, и бесполезно. В России, если даже подражать, с колокольни следует сбрасывать мамонта. Но в том-то и дело, что русские люди не должны никому подражать. В России нужно действовать по-русски. А как? – ни я, и никто другой ещё, к сожалению, не придумал.

“Ладно, – качнул я полным стаканом. – Не будем затягивать промежуток.”

 2

 Сложилась забавная несуразность: все мы пили одно и то же, а закусывали так по-разному, будто пили в одной компании, а закусывали в трёх разных. Валенька ела деликатесы, приготовленные Лёхиной супругой, я признавал только торт “Полёт”, а Лёха – только козье молоко. Из закуса Лёхи я заключил, что язва его опять кровоточила.

“За богатство!” – сказала Валенька.

Мы с Лёхой онемели от восторга и хапнули без всяких комментариев. Я давно уже отмечал, что тост в устах привлекательной женщины выглядит значительно умнее и красивее, чем совершенно такой же тост из пасти какого-нибудь мужика. Студент объяснил мне это так: “Любовь, уважение и всё прочее, как правило, исходят от субъекта. Но это не значит, что объект, даже что ни на есть привлекательный, может лежать неподвижно, как камень, и ждать, пока его кто-то оценит. Задача объекта – шевелиться, и разными искусными манипуляциями привлекать к себе внимание субъекта. Как субъект, ты изначально любишь женщину, но ты её можешь не заметить, если она прежде всего не подвернётся тебе на глаза, а после, незаметно для тебя, не соткёт паутину из мелочей, в которой тебе надлежит запутаться.”

“А это нетрудно, – сказал я. – Разбогатеть, говорю, нетрудно. Роди ребёнка – и на продажу. Только на толкучку не тащи, товар всё-таки непривычный, а дай объявление в газете. Хочешь, сегодня же заделаем?”

“А что? – встрепенулся Лёха, сунулся в авоську за газетой, всмотрелся в число на первой странице. – Чёрт, обманула меня бабка! Недельной давности. Ну, жулики!”

“Дата значения не имеет, – заметил я с мудростью Студента. – Представь, что сегодняшняя. Зачитывай.”

Лёха нашёл рекламный отдел.

“Вот!” – сказал он через минуту. – “Ребёнка рожаю в январе. Хотите купить? 420000, г. Казань, почтамт, паспорт XIV, №749348”.

И ещё: “Меняю ребёнка на автомобиль”. Больше хотите? “Молодая студенческая семья в тяжёлом материальном положении отдаст новорожденного ребёнка за двух или трёхкомнатную квартиру. Роды в середине сентября. Родители здоровые, высокие, красивые, с высоким коэффициентом умственного развития. Возьмём все гарантийные обязательства”.

“Я извиняюсь,” – сказала Валенька, вскочила и быстро удалилась, с лицом искажённым как бы болью.

“Месячные,” – сказал Лёха.

“А если другое? – озлобился я, так как ближайший кусок жизни сориентировал на Валеньку. – А если это мигрень, или язва, или несварение желудка? Тогда ты бесчувственно кощунствуешь над моими праздничными предчувствиями.”

“Поживи с моё,” – упорствовал Лёха.

“Ты чего?” – изумился я, ибо он спорил по поводу женщин.

Все бабы считали меня красавцем, а Лёху считали либо никем, либо всего-навсего мужиком, какие в России на каждом шагу. По его собственному признанию, из всего женского населения он спал только с собственной супругой, а все его внебрачные похождения включали вздохи по малолеткам и извращения с козой. (На козе я, однако, не настаиваю, это моё личное предположение. Я его вывел из того, что он глаза Розы сравнивал с женскими, а однажды сказал, что Роза – как девочка, особенно если одеть её в платьице и поставить на задние ноги).

Лёха не раз приглашал меня в гости, и я к нему несколько раз ездил. Но погостить удалось только раз, – в длинной дороге меня то одно, то другое сбивало с толку. Так вот. Я гостил у него три дня, то есть с дежурства по дежурство, и мы со стаканами в руках излазили каждый закоулок его деревенского хозяйства. Забрели и в сарай. Следом за нами тут же вбежала его коза. Я её по шее потрепал, и тут же отвлёкся на разговор. Чувствую, тычется что-то в бок. А это – коза, и в зубах материя.

“Смотри, – говорю я. – Чего она хочет?” “Да тряпка, – ответил Лёха небрежно. – Она у меня все тряпки хватает. “Хорошая тряпка, – сказал я. – Розовая. С белыми кружевами. Очень похожа на платье для девочки. Откуда оно? У тебя же внук. Ты лучше скорее отбери. А то испортит хорошую вещь.” “Жена притащила, – сказал Лёха. – Сказала, на дороге подобрала.”

Тогда я на этот эпизод особого внимания не обратил. И даже тогда не навострился, когда он сравнил глаза козы с женскими. Моя поэтическая натура такое сравнение даже одобрила. Но когда он сказал, что коза – как девочка, если её нарядить в платьице…

“Я ж не о бабах! – не выдержал Лёха моей затянувшейся задумчивости, оформленной мрачно-насмешливым взглядом. – “Я о том, кто сколько прожил… Да чего там!” – махнул он рукой с таким накопившимся отчаянием, с такой пораженческой амплитудой, что этим признался себе и мне, что в области женщин его жизнь совершенно не удалась.

“Кто же не знает, – скулил напарник, – что ты всю булочную обслуживаешь. А мне…, – переждал волну удушья, – а мне хоть одна бы, хотя бы раз. По месту работы. Как сослуживцу.”

“А ты не напивайся по ночам,” – посоветовал я ему. И больше не знал, что ещё посоветовать.

 3

 “Есть разговор, – оклимался Лёха. – Не при свидетелях. Слушай сюда.”

И он рассказал мне про сокровища, припрятанные в зданиях Москвы. Идея найти хороший тайник меня вдохновила в такой степени, что мы, не откладывая в долгий ящик, основали в устной форме ТОО. Стали продумывать, как начать. Сошлись на том, что прежде всего надо найти аппаратуру…

“Какая мерзость! – вернулась Валенька. – Докатились. Детьми торгуют. До такого я и в мыслях не опущусь.”

“Ничего, – усмехнулся Лёха. – Дай реформам ещё раскрутиться. До любой приватизации опустишься.”

“Почему разрешают такое печатать? – не успокаивалась Валенька. – Вот раньше было много объявлений о продаже медалей и орденов. Запретили. Приравняли к уголовным преступлениям. А что же младенцы? Менее ценные?”

“Что ты в них ценного-то нашла? – спросил я с искренним непониманием. – Плачут, капризничают, гадят, мешают спать, рыгают, болеют, жрать вечно просят, ломают вещи. Тьфу! Уж лучше иметь козу. Хотя бы накормит молоком.”

“Дурак!” – рассердилась Валенька.

“Я пошутил. Я люблю детей. Я только младенцев не понимаю. Может быть, это моя вина. Не приложил достаточного усилия… Чего ещё пишут?” – сменил я тему.

“Высокого широкоплечего блондина с удовольствием будет принимать приятная, маленькая, пухленькая женщина тридцати четырёх лет”, – бойко начал читать Лёха, но к концу объявления его голос был унижен несоответствием с пожеланиями пухляшки.

“Не иначе как скрытная проститутка,” – сказал он, захлопывая рекламу.

Я был высоким, широкоплечим, и больше блондином, чем брюнетом, но я не хотел расстраивать Валеньку своим положительным комментарием. Попозже спишу телефон пухляшки и обязательно позвоню.

“Чего там ещё?” – подхлестнул я Лёху.

Он неохотно побегал глазами, выискивая что-нибудь позанятнее.

“Вопросы читателей, – объявил он тоном ведущего телевидения. – Как-то читала в газетах статью, что одну женщину-археолога изнасиловала мумия. Врачи подтвердили изнасилование. Не могли бы вы рассказать о состоянии здоровья этой женщины?”

“Я тоже об этом как-то читала, – возникла уже не сердитая Валенька. – Интересно, что газета отвечает?”

“Согласно нашим проверенным сведениям, изнасилованная женщина-археолог полностью оправилась от изнасилования. Вышла замуж. Родились дети. На маленьких мумий не похожи.”

“И тут враньё! – возмутился я. – Журналисты не знают реальной жизни. Любой младенец похож на мумию.”

“Тебя спеленать! – возразила Валенька. – Тоже будешь похож на мумию.”

“Правда ли то, – читал Лёха дальше, – что духи “Ispahan” французского изготовления были предназначены для покойников? Недавно купила два флакончика. Но применять пока побаиваюсь. Можно ли пользоваться “Испаханом”, нанося его на живое тело?”

Лёха меленько захихикал, получая личное удовольствие от молча прочитанного ответа.

“Ответ!” – заорал я.

“Можно, если Испахан – мужчина.”

“Коммунисты такого не печатали,” – отметил я, когда отсмеялись.

“Зато при коммунистах можно было жить!” – остервенела Лёхина рожа.

Я ощутил свои кулаки, но Лёха был всё-таки именинником, а именинник имеет право в чём-то оставаться безнаказанным. К тому же, прошлое – это прошлое. Как отмечал однажды Студент: “Прошлое приятнее настоящего, поскольку в нём можно сортировать. При сортировке воспоминаний человек оставляет себе хорошее, а плохое отбрасывает в мусор (часто не ведая того, что отбрасывает хорошее, в тот миг показавшееся плохим). В настоящем хорошее и плохое так друг от друга неотличимы, что их осмеливаются сортировать только полные дураки. Кроме того, я б настоящее сравнил с незнакомым ночным лесом, где мы предпочитаем не сидеть, сортируя окружающую неразбериху, а предпочитаем продвигаться, пусть вслепую, пусть наугад, – поскольку сидение нас тревожит, а движение успокаивает. Куда-то мы, естественно, приходим и присаживаемся отдохнуть. Но вот пора встать и идти дальше. Мы ощущаем, что на дальнейшее нету энергии, сил, желания, и говорим себе и другим: вот, мы достигли того, что хотели.”

Бывало, и я тосковал по прошлому, и даже с пугающей остротой. Но – встряхивался, выпивал, поджидал оптимистического прилива, и убеждал того же Лёху в необходимости перетерпеть. “Россия вспрянет ото сна!” – утверждал я с блеском в глазах. “Сама не очнётся,” – упрямился Лёха. – “Её только силой растолкаешь. Ей нужен Сталин. И он уже есть. Он ждёт подходящего момента.”

“Вчера в дом бухгалтера ОРСа, – перекинулся Лёха в информацию, – вошли вооружённые преступники и, угрожая пистолетом, потребовали двадцать голубей. Получив от бухгалтера отказ, они выстрелили в хозяина и скрылись в неизвестном направлении. Пернатые не пострадали”.

“А бухгалтер?” – спросила Валенька.

“Газета не пишет, – сказал Лёха. – Очевидно, это неважно.”

“Ну, а голуби им на кой?”

“Телефон прослушивается конкурентами, – объяснил я Валеньке очевидное. – А голубя с записочкой – излови-ка.”

“На улице Бакинских Комиссаров (около дома 24, корпус 1) обнаружен труп босого мужчины. Ножевое ранение в спине недвусмысленно указывало на убийство. Через час в квартире того же дома задержали трёх пьяных молодчиков (экспедитора НИИ и двух грузчиков молокозавода). Они хладнокровно примеряли новые кроссовки фирмы “Риббок”, которые стоят сто зелёных. Допрос на месте выяснил следующее. Убитый оказался их приятелем. Сначала пили без происшествий. Потом убитый похвастался обувью, которую сначала даже не заметили. Оказалось, он “Риббоки” не купил, а сам стащил с какого-то пьяного. Собутыльники позарились на кроссовки и потребовали их вернуть, если не владельцу, то хотя бы им. Незаконный владелец возражал. Попытались стащить кроссовки насильно. Рибоков отчаянно воспротивился. Попробовали метод избиения. Не помогало. Посовещались. Двое схватили четвёртого за руки, а третий молча зашёл со спины и воткнул в неё кухонный тесак. Убитого разули, вынесли на улицу и положили возле подъезда. За ночь Рыбаков промёрз насквозь, наподобие рыбы в морозилке… Ну что же. В наше грустное время кому уже только не приходилось выйти из квартиры поутру и наткнуться в подъезде на свежий труп. Большинству такое настолько привычно, что – чего там, перешагнёшь, и идёшь по своим делам (даже милицию звать поленишься). А кто-то, корыстный и беспринципный, решит через труп не перешагивать. Разве нельзя предположить, что этот корыстный и беспринципный мог оттащить Рыбакова в подвал, содрать с него кожу, разрубить, и продать нам с вами под видом мяса? И купим! Отчего же не купить? – если говядина не по карману, а человечина по дешёвке?”

“Тихий ужас, – сказала Валенька. – Едим, и не знаем, что едим. Никакого контроля за продуктами.”

“Двадцатичетырёхлетний кооператор не слишком осторожно управлял автомобилем и забрызгал вошедшую во двор семейную пару с двумя детьми. Дама выразила неудовольствие. Шофёр отправил её подальше. Спутник-кавказец, не долго думая, выхватил пистолет и выстрелил в автолюбителя. Пуля прошила его насквозь. Кавказца до сих пор не нашли”.

“Гнать их! – вскричал я в праведном гневе. – Очистить от них Москву и Россию! Распоясались! Кровососы!”

“Спешим обрадовать наших читателей: вчера сотрудниками милиции, наконец, задержан насильник, который на уроке физкультуры покушался на честь третьеклассницы… – Лёха поперхнулся собственной слюной, откашлялся и закончил: – Им оказался солдат стройбата, который временно подрабатывал на деревообрабатывающем комбинате.”

“Хорошая новость, – кивнула Валенька. – Больно распоясались мужики. Думают, что если демократия…”

“При попытке продать грудного ребёнка за бутылку “Московской” водки задержан некий А. Луковин, рабочий из дома инвалидов. Похитил мальчика из квартиры, в которой дверь оказалась незапертой, а мать выскочила в магазин…”

“Во даёт! – восхитился я попытке заработать на младенце, не затруднившись даже родить. – Но и дурак. Разве можно так дёшево? Побольше заломил бы – никто б и не придрался.”

“Каждой школе… – пивную, – вымолвил Лёха голосом другого человека (то есть до этого был подвыпившим, а тут стал пьяным почти что вдрызг). – В школе номер пять Первоуральска открыли коммерческую пивную. На большой перемене дети постарше могут принять кружечку пива. А то и другую, если успеют до звонка, зовущего на урок. Те, что поменьше, глядят ссс… зззавистью, и не дождутся повззз-росления.”

“Наконец-то подумали и о детях! – заговорило во мне отцовство, которое ещё не реализовалось, а если бы даже реализовалось, я бы удрал от него подальше. – Раньше в кружки и в походы ходили, песни распевали у костров, а теперь вся забава – спекуляция, секс, наркотики, грабежи. Думаю, хорошее начинание.

Алкоголь – замечательная отдушина не только для взрослого населения. Детям ведь тоже тяжело, им тоже важно выпустить пар накопившихся переживаний.”

“Валюша! – сказал я, меняя тему. – В твоём замечательном лице я обнаруживаю тост. Я предлагаю выпить до дна за лучших женщин планеты Земля!”

“Горько!” – заорал Лёха.

Я перегнулся через стол и влепил ей в губки такой поцелуй, от какого мы оба задышали.

“Ну ты даёшь!” – отшатнулась Валенька, вынула зеркальце и помаду, и непослушными пьяными пальчиками попыталась вернуть губкам предыдущее великолепие.

Лёхины губы вздувались, причмокивали и просились в сторону Валеньки. Незаметным ударом по лодыжке я вновь поставил его на место. Нет, чтоб расстроиться незаметно, – крестьянин громко испортил воздух. Валенька прыснула. Я осерчал: “И так нелегко, а ты отравляешь даже праздничную атмосферу.”

“Вкусно, дёшево, питательно…, пейте водку… обязательно,” -ностальгически вспомнил Лёха плакат покорения целины, и после того он ещё присутствовал, но одновременно и отсутствовал.

 4

 И вот, перепившись на гульбе, Лёха и Валенька – лежали. Но не на голом холодном полу, как если б лежали без присмотра. Способность пить больше, чем другие, позволила мне оформить постель, вполне достаточную для троих. Я настелил на пол картонки, на них набросал телогрейки, халаты, перевалил на них Валеньку с Лёхой, закурил, поглядел со стула на крутое Валенькино бедро.

Момент предвкушения был красивым, но его испортил страшный озноб, который лучше всего сравнить с ледяным дыханием смерти. В раздевалке была комнатная температура, я был одет в рабочий халат, – иными словами, причина озноба крылась не во внешней температуре, а во внутренних особенностях организма, которые, думаю, были вызваны неординарными обстоятельствами моего появления на свет. Согреться бы тут же алкоголем, но его в булочной уже не было.

Должен заметить, что в качестве грелки алкоголь меня часто подводил, – его согревающая энергия коварно выбрасывалась из меня в непредсказуемые моменты. Представьте: вы ночью, в одних трусах, из дома выскочили на мороз, отринули мучительное переполнение, но с тем же отринули столько тепла, что вас затряс ледяной озноб, от которого вы потом укрывались всевозможными одеялами, и всё равно не могли укрыться. Я пробовал всё, и пришёл к выводу: единственный быстрый способ согреться – слиться с телом ближайшей женщины. Я прилёг к Валеньке со спины, крепко обнял её по всей линии.

Озноб пронизывал меня с детства, но он особенно участился после пропажи моей жены. С пропажей жены пропала квартира, которую цивилизованно и бесхлопотно обогревали водяные калориферы. С тех пор я мучился в маленьком флигеле, который отапливался дровами. Конечно, подбросив побольше дров, я мог разогреть флигель достаточно, мог и до бани его нажарить, но дело в том, что я регулярно отлучался в булочную на сутки, и в прохладные дни мой флигелёк превращался в зябкий сырой погреб, а зимой превращался в холодильник. Даже если я ночевал, сквозняки, пронизывавшие флигелёк, остужали его к середине ночи, и дальше, до новой растопки печи, я еле дотягивал до утра.

Вот почему свободное время я тратил не только на алкоголь, а ещё параллельно выискивал женщин, которые поехали бы во флигель в качестве живого калорифера. Конечно, физический мой облик немало способствовал удачам, но врать не буду: срывы случались. Женщин ведь надо не только искать, уговаривать, располагать, развлекать анекдотами, подпаивать, – на них ещё надо раскошеливаться (водить в ресторан, на концерт, в казино). Был бы я жулик, член правительства, рэкетир, наёмный убийца, я бы, наверное, не жаловался. Но я был честным разнорабочим.

В булочной я в любую ночь мог подлечь к ночному директору. Симпатичные, с фигурой, редко попадались, чаще они были типа Николаевны – пожилые и толстоватые, но от всех исходили тепло и возможность другого удовольствия. С Николаевной, самой частой, я уж давно договорился, то есть не только по части тепла. А со случайными или новыми вначале приходилось и повозиться. Они не сразу соображали, зачем я являлся среди ночи. Видели сразу кобеля. Я уверял их, что не так. Всё, что им надо, – говорил, – позволить мне тихо прилечь за спиной, прижаться и тихо лежать, согреваясь. От близости женского тела – не спал, а они, примитивные существа, уже через несколько минут начинали сопеть и даже похрапывать.

Но и такие ситуации я умел развивать в продолжения. Главное, их надо тихо теребить, держать их в пограничном состоянии, в котором сквозь дремоту не поймёшь, то ли тебе снится, то ли нет. И время от времени невзначай, как бы в глубоком собственном сне, то закинуть на них ногу, то захлестнуть им на грудь руку. Они начинали громко сопеть от напряжения и фантазий, потом, окончательно измотавшись, разворачивались на спину и разбрасывали конечности.

Я переспал даже с Викторией. Она вдруг явилась на дежурство вместо захворавшей Николаевны (хотя легко могла заменить её другим ночдиром или кассиршей). Думаю, Виктория явилась из чисто бабьего любопытства, – проверить назойливые слухи о моих неанкетных данных. Директор была поддельной блондинкой, где-то за сорок, жирноватой, но на походку была лёгкой, – такие в танцах как бы парят. На сильно накрашенном лице ярче всего пылали губы, но я при всём отношении к женщинам такими губами мог бы побрезговать: перемажешься, не отплюёшься. Из её затылка торчал пук волос по размеру не меньше головы, и мы с Лёхой даже поспорили, можно ли спрятать в пучок не одну, а целые две бутылки. Директор могла быть и грубой, и вежливой, но чаще казалась как бы нейтральной, недоступной, прохладной, занятой. Она была замужем, были и дети, но часто и слишком уж подолгу в её кабинете пропадали прилично одетые мужчины. (Сравню: когда заходили дамы, они так подолгу не задерживались.) Мужчины и дамы всегда выходили с какими-то свёртками в руках, а то директор звала грузчика, и он перетаскивал в иномарку ящики с неясным содержимым. Ко мне она относилась нормально, а я к ней – не менее нормально.

Во время сближения на дежурстве она не настаивала на поцелуях, я тоже на губы её не набрасывался, так что к утру её губы пылали, как будто она и не ложилась, а я, получив своё удовольствие, совсем не измазался красным жиром.

 5

 Но повторяю: все мои женщины случались далеко не регулярно. Регулярной была только жена. Но что-то однажды произошло, и я проснулся не в нашей квартире, а под забором и бог знает где. Пытаясь припомнить процесс перемены, я натолкнулся на пустоту. Кое-как разобравшись с окрестностями, я сел в электричку, приехал в Москву, добрался до дома и позвонил.

Дверь отворила не супруга, а незнакомый мне мужчина. Я отшвырнул его плечом, ринулся внутрь выяснять, но в квартире всё было по-другому, включая незнакомую брюнетку, мебель и тысячу мелочей. Я выскочил на лестничную площадку, чтобы проверить номер над дверью. Да, квартира была моей. После нервного разговора с женщиной, мужчиной и соседками я выяснил очень странные вещи.

С тех пор, как меня здесь последний раз видели, прошли, оказывается, три месяца, о которых я ничего не помнил. За это время жена исчезла, квартиру опечатала милиция, меня искали, но не нашли, вещи наши куда-то вывезли, а в квартиру вселили других.

“Как исчезла?” – спросил я, впервые покачиваясь не от водки, а от полнейшего непонимания. “Со всеми концами,” – сказали соседки, меня разглядывая испытующе, недоверчиво, чуть не с испугом. – “Подозревают, что убийство. Думали, вас обоих прикокнули.” “Какое убийство?” – спросил я. “Трупы найти не удалось. Если бы труп ваш, скажем, нашли, то вас бы ни в чём не заподозрили. Но вот вы явились живы-здоровы. Поэтому может оказаться, что вашу жену вы всё же убили. Вам лучше в данном случае объявиться. Милиция оставила инструкции связаться с ними немедленно. Сами пойдёте? Или желаете, чтобы мы им тут же позвонили?” “Сам позвоню,” – сказал я, закуривая и навсегда покидая дом, где проживал с момента свадьбы.

Мне надо было срочно опохмелиться и как следует всё обдумать. После того, как я всё обдумал, я добровольно пришёл в милицию и сообщил, что не убивал. Они меня тут же арестовали, подержали двое суток в предварилке, а потом отпустили восвояси.

Очухавшись от этой передряги, я направил стопы в булочную. Меня там настолько испугались, что не хотели восстанавливать. Я был свиреп и брызгал угрозами. Виктория тоже пригрозила, но мои угрозы были страшнее. Когда мы остыли, я предложил позвонить в отделение милиции. Виктория тут же сняла трубку, тепло побеседовала с приятелем в Министерстве Внутренних Дел, послала за новым напарником Лёхи, отчитала его за алкоголизм и тут же под этим предлогом уволила, а мне поднесла хрустальный бокал. На её потеплевшее отношение я реагировал, как мужчина, но она меня твёрдо оттолкнула с неоскорбительными словами: “Миша, ты что? Ну не сейчас”.

Обрадованный Лёха рассказал, что его допрашивали в милиции, как потенциального соучастника. Во время допроса он был нетрезвым, поэтому ему сломали два ребра. Его, к счастью, выручил некий Алиби. Потом получилось, что этот Алиби сумел выручить и меня: он видел меня в каком-то доме, из которого я не выходил именно в день и час убийства. “Значит, – вздохнул я с облегчением, – я супругу не убивал.”

К сожалению, Валенькино состояние не позволило ей ощутить, и тем более оценить мои очень искренние ласки, а мне в процессе нашего сближения причудилась такая галлюцинация: будто мы спарились по-мышиному, и я, оседлав её сладкую спинку, впивался зубами в круглое ушко и видел свою прыгающую пасть с возбуждённо подпрыгивавшими усами.

Потом я едва не свалился в сон, но своевременно осознал, что до утра, до прихода Клавдии всё производство держалось на мне (да, иногда кое-кому я мог показаться безалаберным, но в критических ситуациях на меня можно было опереться). Я оправил одежду Валеньки и отправился проверять. Главное, двери чтоб были закрыты. Чтобы конвейер не работал. И чтобы свет был где-то включён, а где-то, напротив, выключен. Обе двери были закрыты, – видимо, Валенька постаралась. Конвейер молчал. С лампами – ладно.

Снилась мне всякая чехарда. Как вы уже поняли, я вообще был очень богат на сновидения. Они настолько переполняли любые моменты моей дремоты, что многие туда не умещались, начинали витать вокруг да около, внезапно вклинивались в мозги. Поэтому я подозревал, что мои галлюцинации в моменты бодрствования тоже являлись как бы снами, снами с открытыми глазами.

Часто я в снах находил Студента. Проснувшись, дивился, с чего он мне снится чаще, чем кто-нибудь другой. Я не знал, что Студент был способен переливаться в чужие сны и жить там, как будто наяву.

Чехарду своих снов я начал не как-нибудь, а в звании офицера. Я с детства мечтал быть офицером, и вот, наконец, мечта сбылась. О детях я не очень мечтал, но они, оказывается, родились, и даже успели немного вырасти. Я пошёл покатать их на санках. По высокому берегу реки. Решив их как следует позабавить, я толкнул санки под горку. И ужаснулся: санки катились прямо к заснеженной полынье. Я побежал их догонять, но ноги запутались в длинной шинели. Санки без всплеска ушли в воду, как в густое чёрное масло. Я пожалел, что стал офицером, вытащил табельный пистолет, глубоко засунул себе в рот дуло…

Надо мной склонялся мужик. Он засунул мне в рот палец.

Возмущённый такой фамильярностью, я хотел палец откусить, но он разил махоркой, бензином и вроде бы солёным огурцом. Я предпочёл палец отплюнуть.

“Палец на кой? Чего засунул?” – спросил я, щурясь сквозь возмущение.

Его голова напротив лампочки казалась чёрным круглым мячом. Странный способ будить людей. Мерзкий. Однако, дело сделал. Надо попробовать на Лёхе. Шофёр показал листок бумаги. Я ничего там не разглядел, да и не стал особенно вглядываться. Если привёз, значит заказано. Если заказано, надо сгружать. Я шевельнул Лёху и Валеньку, без надежды, а так, с досады, плюнул на них в буквальном смысле, на карачках дополз до раковины, сунул голову под струю.

До чего обнаглели шоферюги, – пожаловался я воде. – В раздевалку уже лезут… – Тут-то меня и поразило: – Но как он в булочную-то попал? Я погрузился в такую задумчивость, что когда, наконец, от неё очнулся, вода продолжала течь на голову, а под ногами скопилась лужа. Шофёр имел полное право выругать за долгое ожидание, но странное дело, увидев меня, он лишь молча врубил конвейер и так же молча начал разгрузку.

Лотки с булками набегали со скоростью проворной, но удобной. Булки, по форме явно “Столичные”, были только что из печи и почему-то розоватые. Я никак не мог разглядеть черты физиономии шофёра. То она мне казалась плоской, то её совершенно не было, то мерещилась чушь какая-то. За неимением конкретностей я решил прозвать его Пальцем. Доставка была слишком большой, я удивлялся, но разгружал. Я исчерпал всё пространство в колясках, потом в шкафах, потом на поверхностях, потом пришлось ставить на пол, и даже один лоток на другой. В последнем лотке лежали бутылки. Две. Неоткрытые. Ничего себе! Схватив лоток, как ни в чём не бывало, я отволок его за угол, и там поглядел на этикетки.

“Водка Бесовская”, – прочитал. – Молодцы, ребята! – одобрил я их. – Выпьешь и как бы бесом становишься. Или в тебя вселяется бес. Ещё одно прекрасное название для любимого народного продукта. Однако, что означали бутылки? Попытку застигнуть меня врасплох? Увидит, мол, пустит слюну, и купит. Сейчас все мозгами так и вертели, чтоб заработать лишние бабки. Но если он водку хочет продать, то должен проявить какую-то реакцию.”

Как бы разворачивая коляску, я полностью выступил из-за угла. Палец возился с пустыми лотками, и его занятая спина подтвердила, что он не причём. А я-то что? А я тоже не в курсе! На случай, если шофёр спохватится и захочет найти бутылки, я их подбросил к чёрному хлебу, который оставался со вчерашнего. К этому хлебу он вряд ли сунется. А крысы? – возникло предположение. – А что если к водке сунутся крысы?

 6

 В Москве бурлил не один только май. Бурлила широкая кампания по дератизации столицы, то есть по очистке города от крыс. Крысы действительно так расплодились, что их замечали почти везде. “А ты уничтожил сегодня крысу?” – спрашивал всех на каждом шагу плакат сурового бизнесмена. Ещё более популярной была фотография президента, который с гримасой мужицкого юмора, перемешанной с наигранным отвращением, держал за хвост здоровенную крысу, убитую в кремлёвском кабинете, причём собственными руками. Эта замечательная фотография вовлекла в дело дератизации больше людей, чем любые призывы. Там и сям проводились конкурсы на самый крупный крысиный труп. В специальных пунктах “Приём крыс” за каждые полсотни килограммов трупов бесплатно давали бутылку водки.

Крысы распустились в наглости, в пространстве, в физических размерах, во всеядности. Дошло до того, что крысы с собаку уже никого не удивляли. Говорили, что видели крыс с корову, но словам и фотографиям не верили. Требовали трупов, и ещё раз трупов. Не вполне щепетильные горожане пытались подсунуть под видом крысы разнообразных домашних животных, искусно их подкрашивая, подстригая, подрезая, подлепливая, камуфлируя.

Расплодились мелкие производители крысиных хвостов, ушей и усов. Их перекупщики богатели. Богатели и те, кто не шёл с толпой, а использовал собственные мозги. Насмешливо поглядывая, как другие с угрозой инфаркта гонялись за крысами, они их спокойно разводили на дачах, в сараях, в гаражах, а кто-то и в собственной квартире, и кормили их теми же крысами. Потом они крыс меняли на водку, всё невыпитое продавали (а то и вовсе бросали пить, и тогда продавали всё), деревянные обменивали на зелёные, покупали недвижимость за границей, возвращались в Россию к крысиному бизнесу, и начинался новый цикл. Комфорт, пережитый за кордоном, их тревожил, но не терзал. Они понимали, что за границей так быстро и легко не заработаешь. (Кстати, от них распространилось высокомерное поучение всем, кто эмигрировал на Запад: “Вы там мышиной вознёй занимаетесь, а настоящие капиталы надо в России зарабатывать.”)

Однажды, до начала дератизации, мы с Лёхой отдыхали в раздевалке. До этого, конечно, пригубили, но в меньшем количестве, чем обычно, – у Лёхи тогда бушевала язва, а я решил проявить солидарность. Мне снилось: я будто бы загорал, а по всему моему телу будто бы бегали несколько кошек. Одна кошка остервенела, когтями бросилась мне в лицо и заорала Лёхиным голосом.

Я проснулся. Во тьме раздевалки Лёха орал по-настоящему, – то ли во сне, то ли в белой горячке, то ли с ним делали что-то жуткое. Я вскочил и включил свет. Предстала ужасная картина. По раздевалке носились крысы величиной с крупную кошку. Они уже слопали всю закуску и начинали грызть одежду. Мы затопали, закричали. Крысы и ухом не повели, и продолжали носиться кругами, причём каждый круг становился уже. На нас стягивалась петля. Я рванулся к кладовке со швабрами. Они помогли нам и отбиться, и в наступление перейти.

Утром пошли с докладом к начальству. Не постеснялись намекнуть, что дежурства в таких условиях настолько опасны и невозможны, что зарплата совершенно не соответствует. Виктория на это усмехнулась: “А вы, мальчики, не одни. В других булочных то же самое. Скажите спасибо, что мы не торгуем мясо-молочными продуктами. У этих несчастных мясо-молочников есть даже человеческие жертвы. Очень похоже, на вас напали крысы под прозвищем людоеды. От них спасаются единицы. Вместо того, чтобы возмущаться, скажите спасибо, что вам повезло.”

Она стала ласковой, как матушка, налила нам по полному стакану, нарезала вкуснейшей колбасы, ещё налила, – и весь этот праздник – всего лишь в обмен на обещание, что мы о крысах не будем рассказывать, чтобы напрасно не пугать ни работников, ни покупателей. “Потерпите, – сказала Виктория. – Правительство знает и всё делает, чтобы проблему искоренить.”

Вскоре началась дератизация. Я предложил руководству булочной оформить любого размера плакат: Капитализм есть демократия, плюс дератизация всей страны. За идею и работу над плакатом я попросил совсем немного. Виктория и Клавдия призадумались, будто я заломил слишком много, а потом отбоярили идею под предлогом политических сомнений. Их смутило слово капитализм. “Ладно, – сказал я. – Понимаю. Вы ведь бывшие коммунисты. Разрешаю заменить капитализм на нейтральное рыночная Россия. А может вас смущает гонорар?” “Да нет, не смущает, – сказала Виктория. – Нас, Миша, уже ничего не смущает. Но так как плакат твой политический, мы просто обязаны посоветоваться с вышестоящей организацией.”

Так и эта инициатива была положена под сукно. На этом моё терпение лопнуло. Буквально к следующему дежурству я подготовил орудия мести, направленной против руководства. Вместе с ними принёс в булочную столько выпивки и закуски, что Николаевна тут же свалилась, а Лёха по шкале до десяти оказался в седьмой степени, то есть в такой, что я без труда сумел его подбить на соучастие.

В ту ночь мы с Лёхой зарыли в батоны такие инородные тела, как осколки бутылочного стекла, крысиные лапки и хвосты, дохлых тараканов, камушки, иголки. Лёха посетовал с укором, что я его раньше не предупредил, а то бы принёс дерьмо от козы. Я восхитился: козьи шарики были идеальными наполнителями, – и запомнил идею на будущее.

Я с нетерпением ждал последствий, но почему-то всё было тихо: начальство молчало, инспекций не было, и даже покупатели не скандалили. Мы с Лёхой обсудили недоумение и вывели две возможных причины. Первая, самая вероятная: люди настолько уже привыкли к недоброкачественным продуктам, что выбросили инородные тела, а булки без лишних эмоций сожрали. Вторая причина: жалобы были, но инспекцию либо не посылали, либо её обласкала Виктория. Третью возможную причину, – мол, покупатели не заметили, – мы даже не стали прорабатывать. Не так уж население опустилось, что жрёт, не замечая, дохлых тараканов, крысиные лапки, стекло и камни.

 7

 Несмотря на подобные отвлечения, дератизация продолжалась, и собственных крыс мы перевели. Но складывать руки было рано: в булочную стали забегать крысы, питавшиеся алкоголем. Они отличалось от прежних крыс более крупными размерами, поразительно сильными челюстями, неустрашимостью и свирепостью. А главное в них поражало вот что: они обожали алкоголь, особенно водку любых названий, ликёры и пиво “Жигулёвское”.

Сначала о крысах-алкоголиках писали с усмешкой и чёрным юмором только внештатные корреспонденты, но постепенно тон изменился, вплоть до того, что о них по-научному стали писать профессора. Иначе, газеты – запестрели. Сам я читать не очень любил, но зато был непрочь послушать. В чтецы я обычно впрягал Лёху. (Думаю, может быть поэтому всё, что я узнавал из газет, имело прокуренный спитый голос пожилого малограмотного мужчины. Я бы хотел, чтобы мой отец обладал таким же уютным голосом, но о том, как вы понимаете, я мог только бессмысленно мечтать).

Однажды этот голос прочитал, что опыт обращения с алкоголем и необходимую сноровку первые крысы-алкоголики обрели в районе Таганской площади, при набегах на коммерческие киоски. Таганцы передали новый опыт подрастающему поколению. Они научили детей и внуков тащить в зубах полную бутылку, научили сковыривать с неё пробку, и даже свинчивать, если надо.

Но в их воспитании был пробел: ни они, ни их отпрыски не научились потреблять алкоголь экономично, с уважением и бережностью человека. Человек не позволит пролиться и капле, во всяком случае постарается. А эти создания, сбросив пробку, роняли бутылку горизонтально и лакали напиток из струи, будто из вечного родника. Хорошо, если пол был из цемента, с глубокими выбоинами и без трещин, – пролитая водка стекалась в лужицы. А если пол был земляной, или наклонный, или в трещинах, тогда пропадало обидно много. Я, однако, лелеял надежду, что может быть последующее поколение будет менее расточительным (не такая уж сложная наука научиться держать бутылку в лапах и временами в пасть опрокидывать).

Учёные вскоре догадались, что крыс-алкоголиков лучше всего травить смесью яда с алкоголем. Яд нам доставили из треста, и сразу во внушительных количествах. Хранился он как бы под замком, но ключ ведь не спрячешь под замок. Можно, конечно, и ключ запереть, но тогда под замок надо прятать и ключ, который запирает первый ключ, и так можно делать до бесконечности.

А “бесконечность, – Студента цитируя, – это конечность, одетая в платье. То есть, – расшифровывал Студент, – чтоб не утонуть в житейском океане, все мы должны определиться: либо ты в жизни всё понимаешь, либо ничего не понимаешь. Либо обнажённая понятная конечность, либо прикрытая одеждой, и оттого не совсем понятная”. Признаюсь, в высказывания Студента я не очень любил вникать: тужишься, тужишься, а без толку. Но в точности многих цитат ручаюсь, поскольку я многие записывал, часто перечитывал на досуге, а какие-то даже и заучивал.

Но мы отвлеклись от ключей и замков. Их бесконечность, как вы догадались, стала конечностью в самом зародыше. Ключ для замка для яда для крыс стал доступен любому работнику, и если кто-то нуждался в яде, он отсыпал себе по потребности. А вскоре и ключ, и замок отпали, поскольку то ли оба затерялись, то ли их кто-то приватизировал.

Противоположная ситуация сложилась с другой составной приманки, а именно с теми бутылками водки, которую нам по запросу Виктории регулярно слали из треста. Я не раз предлагал помощь в изготовлении приманки, но Виктория предпочитала делать это с Клавдией и взаперти. В такие дни обе начальницы ходили по булочной, пошатываясь, и были либо слишком добродушны, либо, напротив, всех гоняли. Обдумав неровности их поведения, я предложил ввести День приманки, то есть в тот день закрывать булочную и давать всем работникам отгул. Но и эта моя идея была полностью игнорирована.

Начальство нам доверяло немногое – разливать приманку в консервные банки, расставлять их в углах, собирать дохлых крыс и укладывать их в коробки. Дальше доверие вновь заканчивалось: коробки они отвозили сами. Но мы на это не обижались. Мы-то ведь тоже не дураки: мы в коробки складывали не всех, а только отдельных мелких крыс, остальных же сдавали самостоятельно.

В столице, в провинции, везде борьба с крысами-алкоголиками расширялась и углублялась, но количество крыс продолжало множиться – что-то в этой борьбе не срабатывало. Газеты, правительство, комиссии ломали головы над загадкой, а я посмеивался в усы. Как представитель низов народа, как непосредственный проводник решений правительства и Думы, я-то знал, что водку на крыс тратили только такие дуры, как наши Виктория и Клавдия.

Вообще, идея травить водку была изначально непродуманной, чуждой русскому человеку. Какой-нибудь голландец, может быть, и смог бы недрогнувшей рукой наполнить банку отравленной водкой и задвинуть её в пыльный угол. Но только не русский человек. Получив бутылку готовой приманки, мы крыс не баловали количеством. Мы доливали в бутылку воду, искусно восстанавливали пробку и продавали бутылку со скидкой какой-нибудь торговке у метро.

Недавно образованный департамент при Министерстве Санэпиднадзора пытался  учесть и этот момент. Он попытался спустить на Москву уже приготовленную отраву с устрашающими этикетками. Но переклеивать этикетки с устрашающих на привлекающие было настолько плёвым делом, что в стране катастрофически возросло количество тяжёлых отравлений. Демократы и успешные предприниматели пытались правительство оправдать, но противники режима так сплотились, такую подняли в народе такую бучу, что власти поспешно ликвидировали всё Министерство Санэпиднадзора.

 8

Итак, я припрятал бутылки “Бесовской”, присел в ожидании наряда и стал беспокоиться о том, как бы к водке не сунулись крысы. В момент одной глубокой затяжки меня утешило предположение, что крысы могут ведь и не сунуться. Я успокоенно выдохнул дым и ощутил, что готов к ревизии только что поступленного товара.

Завёлся мотор. Я ухмыльнулся. Похоже, и этот забыл про наряд. Крикнуть? К машине пробежаться? Можно, конечно, но зачем? Грамоту за это не дадут. Вспомнит – вернётся. А не захочет, может и сам закорючку поставить.

Звуки отъезжавшего автомобиля. Я пошёл закрывать дверь. Если Палец таки вернётся, ему предстоит большая работа по привлечению внимания. Лёху и Валеньку он не добудится, себя я тоже не гарантировал.

Как Палец попал в раздевалку? После анализа разных версий я со скрипом оставил одну: Лёха очнулся от позывов, но в силу врождённой чистоплотности решил не поганить производство, а нечеловеческим усилием дополз до улицы облегчиться, ну а потом забыл запереться. Версию Валеньки я отмёл, ибо в силу природной застенчивости женщины, даже и очень пьяные, отвергают наружные варианты.

Я поплотнее её обнял и отплыл в даль сновидений. Дочь моя, оказывается, не погибла. Вода унесла её в республику, в которой она выросла в девушку. Она послала мне телеграмму, из чего я с радостью заключил, что я тоже не застрелился. Я ожидал её приезда и эротически надеялся, что она не состоит со мной в родстве. Надежда моя тут же оправдалась: девушка та оказалась не дочкой, а кем-то вроде внучатой племянницы, но между нами лежала дистанция почти в две тысячи километров. Поезд пришёл посреди ночи. Она зашла в спящий вагон. Было душно. Слегка подташнивало. Она открыла окно проветрить. Ветер сорвал простыню с соседа. Он оказался голым и мёртвым. Свободно гуляя по вагону, ветер срывал со спящих простыни, и все оказывались мертвецами. Ветер сорвал и с меня простыню. Девушка приблизилась, наклонилась, вгляделась в мой раздувшийся живот и сказала: “Древесные опилки”. “И у меня, значит, опилки?” – спросил я без особого удивления. Она положила ладонь на живот. Возникла нарастающая приятность. “Только, пожалуйста, не давите, – предупредил я на всякий случай. – А то лопнет, и всё высыплется.” “Я осторожно,” – сказала девушка и стала постукивать по животу с нарастающей сладостью ощущений.

Я не проснулся от стуков в живот, поэтому мне было невдомёк, что эти стуки производил тяжёлый камень в руке Студента. До этого он стучал ногами и даже пытался стучать головой, но твёрдое всё-таки требует твёрдого. Он знал, что пьянка уже закончилась и большинство её участников беспробудно проспят до утра. Но он, тем не менее, рвался в булочную, поскольку его опять терзала тоска по звезде Алькор. Эту мучительную тоску заглушало только спиртное, а лучше – с понимающим собеседником.

Напомним: Студент отлучился из булочной на каких-то десять минут, чтобы заплатить за электричество. Этот платёж давно перезрел, но так жалко выбрасывать деньги на нечто невидимое, неощутимое, и в то же время из всех киосков на него набрасывался продукт, давно запрошенный организмом. Студент не выдержал этой атаки, припрятал бутылку в балахон, сшитый ещё матерью из брезента и придававший его фигуре более устойчивые очертания, и направил стопы в парк. Там он устроился на скамейке, со всех сторон закрытой кустами, сдёрнул пробку, вскинул бутылку, как бы чокаясь с облаками, и процитировал Северянина: “И гении сжигают мощь свою на алкоголе – символе бессилья.”

Проснулся. Темно. Моросило. Насквозь. По гулу и дребезгу молоковозов – ночь между двенадцатью и шестью. В небе, куда попал его взгляд, замерцали цифры 2:38. Жалко, проспал именины Лёхи. Срочно нуждаясь в тепле и спиртном, Студент побежал по дорожке парка. Красный неон вымигивал “Сарде”, то есть первую часть “Сардельки”. Под вывеской тускло светились окна. В палатке сидела группа кавказцев. Они осмеяли наружность Студента.

С кружкой пива в одной руке и с двумя сардельками в другой он забрался на их же стол и сказал им буквально следующее: “Канадский биолог Бернард Град попросил трёх мужчин подержать в руках по бутылке с чистой водой. Один из мужчин был здоров духом, двое других пребывали в депрессии. Через примерно полчаса мистер Град вылил бутылки на только что засеянные грядки. Побеги, политые водой здорового человека, взошли быстрее и были выше. Побеги, впитавшие депрессию, были низенькими и редкими. Перед тем, как я  вас сейчас покину, я передам своё состояние этому пиву и этим сарделькам.”

С этим он выплеснул пиво по кругу, целясь в небритые физиономии. Они загуляли бровями и скулами и навели на него “Калашниковы”. Он засмеялся и слился в щель, рассекавшую стол посередине. Сардельки в щель не смогли протиснуться и остались лежать на столе. Пока они обстреливали сардельки, лезли под стол и сшибались лбами, он успел вылиться наружу и побежал с сторону булочной. За спиной послышались вопли, вспыхнула отчаянная перестрелка, грохнули несколько гранат. Из выбитых окон палатки “Сарде” повалили клубы дома.

Студент усмехнулся, не оборачиваясь. Он знал, что все присутствовавшие в палатке корёжились от боли и слепоты. В опыте канадского биолога вода вобрала только депрессию. Сарделькам и пиву передались горесть, отчаяние и ярость всей неудавшейся жизни Студента, и пиво стало, как царская водка, а расстрелянные сардельки разлетелись на тысячи осколков.

По дороге к булочной он продрог и на деньги, оставшиеся от электричества, купил по дешёвке “Русскую” водку азербайджанского разлива. Хотел откупорить, но сдержался, – решил поставить на общий стол. На стук в булочной не реагировали. Студент попытался перелиться в щель между дверью и косяком, но вдруг потерял контроль над нейтрино. Ему ничего не оставалось, как ходить между обеими дверями и колотить по ним то камнем, то ботинком, то головой. Стучать головой было бессмысленно, она издавала только шорох от трения дерева о кожу, но он головой стучал не для звука, а от отчаяния и злости. Кроме того, стуча головой, он давал отдых рукам и ногам и одновременно раздвигал границы абсурда и бессмыслицы. Время от времени вновь пытался перелиться в какую-нибудь щель, но частицы нейтрино как взбунтовались.

Такое случалось с ним чаще и чаще. Вскочив перед кавказцами на стол, он сыграл в русскую рулетку. Не слейся он в щель посреди стола, его бы сейчас не было в живых. В потерях контроля над нейтрино (всепроникающей частицей, для которой планеты так же прозрачны, как для света прозрачно стекло) виноват был, конечно, алкоголь. А с ним он бороться уже не мог: сила собственной воли ослабла, заряда извне не поступало, и он давно плыл по течению.

“Все русские, – выкрикнул он по-французски слова капитана Маржерета, служившего в России при Борисе Годунове, – заражены пороком пьянства самого неудержного.”

“Да, – продолжал он по-английски, – Шекспир справедливо сравнил дух вина с незримым дьявольским духом. Этот дух пропитал всю Россию, он исходит из каждого горла.”

“Где ты, лукавый монах Исидор? – крикнул по-русски в глубины прошлого. – Дети, пишите сочинения не о характере Онегина, Скалозуба или Манилова, а пишите о роли в русской истории того, кто придумал рецепт водки. Попробуйте также ответить на следующее: почему её изобрёл монах, а не какой-нибудь винодел, предприниматель, химик, пьяница? Почему не просто молился Богу и воздерживался от соблазнов, а в стенах Чудова монастыря экспериментировал с хлебным брожением? (Ужели православным христианам не хватало для их обрядов уже имевшегося вина?) Почему именно у монаха из хлеба получился хлебный спирт, а в разбавлении с водой по Византийским старым рецептам – получилась именно водка? Почему судьбоносный этот напиток назвали не сразу, как должно, – водкой, а долго крутились вокруг да около: хлебное вино, вареное вино, куреное вино, горящее вино, житное вино, зелено вино, горькое вино, и том же духе, как будто боялись слова водка?

Организм взбунтовался от этих названий. Студент сковырнул слабую пробку и почти на одном дыхании перелил в себя всю бутылку. Сначала он ощутил обычное – улучшение общего самочувствия и нараста