Сказки русского ресторана

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ: ОТСУТСТВИЕ ТОЧКИ

Глава 14: Рецепт интересной жизни

В очередной свой перекур армян навестил солист Тигран. Белка ему прыгнула на колени, сунула руку под белый пиджак, гладила там звериную грудь и шептала ему на ухо:

– Ты знаешь такую скороговорку: милая Мила мылась с мылом. Намылилась, смыла – так мылась Мила. Ну-ка, Тигрик, быстро скажи.

Тигран начал, но тут же запутался.

– А ты меня мылом сегодня помылишь? – спрашивала его Белка.

– Помылю, помылю, – Тигран отвечал.

– А смоешь мыло? – шалила Белка.

Что-то стало её тревожить, она обернулась и взглядом столкнулась со взглядом незнакомого мужчины. Для неё это было непривычно – оборачиваться на взгляды. Она ещё девочкой привыкла, девочкой стройненькой и смазливой, что на неё всегда кто-то пялился, а там, где было много мужчин, на неё пялились все мужчины. Резко к Тиграну повернувшись, Белка без повода и так громко захохотала ему в ухо, что он её почти уронил.

– А как насчёт этой? – спросил Басамент, обернувшись на Белкин смех.

– Она – прекрасна, – сказал Заплетин. – А как когда-то заметил Платон: прекрасное – это сияние истины. Белка прекрасна, пусть иногда какой-то язык назовёт её шлюхой.

– Красивая девка, – сказал Басамент. – Но я говорю о нашем бизнесе. Плевать на её сексуальную жизнь. Лишь бы полезной оказалась. Что ты о ней думаешь, Заплетин?

– Да разное думаю, – отвечал. – Вряд ли с ней что-нибудь получится, но почему бы не попробовать. Жидков знает Белку намного лучше. Она у него даже жила. Ты у Жидкова лучше спроси.

– Да, – подтвердил Жидков. – Белка со мной пожила немного. Не потому, что в меня влюбилась или я для неё особенный. Она тогда из России вернулась и находилась на мели. Но мне от неё пришлось пострадать. Известный вам проходимец Чичиков так бы сказал о моей истории: потерпел по службе за правду. Служба, конечно, не в смысле работы в каком-нибудь учреждении, а в том, что…

– Ладно, – кивнул Жидков. – Расскажу, как я потерпел за правду. Как-то Белка меня попросила почитать и оценить её стихи. Тогда я не знал, что она сочиняет, но в женщине Белкиного размаха ничему не следовало удивляться, и я постарался не удивиться. Я, напротив, даже смутился: ну кто я такой, на самом деле. Я и в своих несмелых рассказах в то время был так не уверен, что когда Марамзин их расхвалил и напечатал в журнале “Эхо”, я решил, что он просто погорячился. Я так и сказал Наташе: не смею. А кроме того, – добавил я, – я не поэт, чтоб судить о поэзии. Белка настаивала, и я сдался. Над стихами её я возился с неделю. Слабые в сторону отложил, оставшиеся честно отредактировал. Отдал ей стихи, – благодарила. А я был доволен, что услужил. Потом Белка куда-то исчезла; не видел её, наверно, с полгода.

Однажды ко мне явились приятели, выпить уже не помню за что, и с ними были Белка с Лимоновым (она была в Лимонова влюблена, и даже в Париж за ним вскоре последовала; хотя, чего же, Париж – не Сибирь). На той вечеринке хмельная Белка мне сказала примерно такое: а Лимонову стихи мои понравились, даже те, которые ты отверг, не знаю, как это мне пришло в голову просить твоё мнение о стихах. Такую мне вдруг отвалила пощёчину. Вскоре ещё один поэт попытался всучить мне свои рукописи, якобы для общего ознакомления. Нет, отвечал я с вежливой твёрдостью, зарёкся я связываться с поэтами. Щепетильны, обидчивы, подозрительны, мнительны, мстительны, опасны.

– Белка опасна? – хмыкнул Заплетин. – Не для меня, во всяком случае. Ладно, я сам с ней поговорю.

Он подошёл к столу армян.

– Привет, Наташа, – сказал он. – Можно с тобой переговорить?

– Кто он такой? – спросил Тигран.

– Здорово, Заплетин! – воскликнула Белка, узнав его не в первую секунду.

Обнимая Тиграна за крепкую шею, она так небрежно полулежала на его широких коленях, что юбка из лёгкого материала отхлынула на бёдра и открыла трусики. Очевидно, она об этом знала, но вела себя так, будто в ней сохранилась непринуждённость маленькой девочки.

– Армяне! Налейте Заплетину водочки.

– Нельзя, Заплетин, – сказал Тигран. – Она сейчас занята. Что ли не видишь?

– Тигранчик не хочет меня отпускать. Я к тебе попозже подойду. А лучше, ты меня на танец пригласи.

– Ладно, попозже, – кивнул Заплетин.

Подтянулся к армянам и весь оркестр. Белка со всеми должна была выпить, и вскоре её так развезло, что Тигран потащил её из зала в какое-то служебное помещение. Там, не теряя ни секунды, он овладел бесчувственной женщиной, оправил ей юбку, сам оправился, вернулся на сцену, крикнул ребятам, чтоб те ему сбацали “Глазки, как сказки”, схватил микрофон, и – поди, догадайся, что всего пять минут назад этот поющий со сцены южанин совокуплялся с красавицей Белкой.

 Белка хоть в зале не появлялась, но время от времени возникала в головах многих мужчин. Её представляли то на диване в кабинете владельца ресторана, и к ней по очереди или даже группками наведывались армяне. То, представляли, её увезли, пользуясь задним служебным выходом, и сейчас она где-то в полу-сознании доставляет радость каким-то счастливчикам. Никто не представил её просто спящей, – но так, очевидно, функционирует наше капризное воображени; оно использует тусклую правду, как птица использует землю и ветку, – чтоб оттолкнуться и взлететь.

Пока она видит какие-то сны, заглянем в её прошлую жизнь. Несмотря на ещё молодые годы, Белка жизнь прожила большую, то есть мы имеем в виду то, что жизнь не должна измеряться лишь количеством прожитых лет, а лучше её измерять переездами, переменами, буйством, кипучестью, ссорами, ненавистью, любовью, глубиной и насыщенностью ощущений, качеством общения с людьми, – иначе, всем, только не скукой и рутинным размеренным существованием.

До первой эмиграции в Америку (да, она дважды проделала то, что многим и раз не удалось) Белка престижно жила в Ленинграде, замужем за всенародной знаменитостью. После развода она побуянила в компании холостяков, а когда истощились деньги от брака, обратила внимание на евреев, которые отваливали на Запад во всё возрастающих количествах.

Белке женить на себе еврея было проще, чем не женить. Не истёк и медовый месяц, молодожёнов отыскали неведомые родственники в Израиле и тут же выслали приглашение переехать в Израиль постоянно для воссоединения семьи. Жизнь без израильской родни стала буквально невмоготу. Молодожёны о том написали в организацию ОВИР. Подождав несколько месяцев, ОВИР опустил двух отщепенцев на одну чашу весов, а на другую – две квартиры в лучшем районе Ленинграда. Квартиры так резко перевесили, что подбросили молодожёнов в кресла самолёта “Аэрофлота”, который в то время едва успевал очищать Советский Союз от ненужного населения.

В самом начале иммиграции Белка пыталась стать моделью, и даже немного на том зарабатывала. Потом она поссорилась с агентом, – несколько раз не явилась на съёмки по причине похмельного состояния, – и оказалась на мели. Её приютил добрый Жидков, хотя в данном случае доброта сочеталась с возможностью пожить с одной из красивейших русских девочек, эмигрировавших в Америку. И вдруг Белка всех поразила тем, что решила вернуться в Россию. И вернулась. И все ощутили, что без неё в русских компаниях стало как-то тише и скучнее.

Как-то Заплетин заехал к Жидкову, а дверь вдруг открыла Белка Чалая. Заплетин замер перед порогом.

– Ты же в России, – промямлил он.

– В какой я России? Вот же я, тута. Не призрак. Можешь меня пощупать.

– Да как же? – неловко тронул он Белку недалеко от роскошной груди. – Тебя по телевидению показывали. В группе вернувшихся в Союз. И статья в русской газете, как вы по советскому телевидению Америку грязью поливали…

– Господи, какая ерунда! Что случится с богатой Америкой, если какая-то русская девочка её мазнёт испачканным пальчиком? Её свои-то, американцы, пытаются вывалять в грязи, а она богатеет, да процветает. Видел бы ты, что в России творится… Сашка! – крикнула она в кухню. – Подай же скорее человеку. А то он никого не узнаёт.

Жидков вышел с бутылкой водки, пакетом чипсов, сыром, стаканами. “Как же тебя-то не узнать? – думал Заплетин, на Белку поглядывая, пока организовывался стол. – Всегда вот такая непредсказуемая. Настасья Филипповна из “Идиота”.

– Ну, рассказывай. Как там в России? И как удалось опять эмигрировать.

Принципиальные иммигранты сурово осуждали возвращенцев (решивших вернуться в Советский Союз). Как их только не называли: пятая колонна, политическая проститутка, кэгэбэшник, предатель, сволочь. Заплетин эти прозвища не использовал, он сам слишком часто скучал по России. Он даже оправдывал возвращенцев: что поделаешь, если в Америке человеку либо не повезло, либо многое в ней оказалось чужим, непонятным и ненужным.

Когда Белка реэмигрировала, сначала всё было совсем неплохо, – друзья, любовники, рестораны, масса культурных развлечений. Деньги водились: меняла доллары, продавала западное барахло. В обмен на покладистые интервью о том, как в Америке всё ужасно, правительство выделило ей комнату в общей квартире с пятью семьями, с одной кухней, одной ванной и таким же количеством унитазов.

До Белки в той комнате жил инвалид, который, как положено инвалидам, был неизлечимым алкоголиком. Он беспрерывно кашлял и харкал, пил валидол, страдал от печени, валялся по больницам и санаториям, – иначе так радовал соседей неизбежной скорой кончиной, что даже не было необходимости подсыпать ему в пищу крысиный яд. Пока он ещё не совсем загнулся, все предусмотрительно написали слезоточивые заявления с жалобами на тесноту и убедительно попросили предоставить дополнительную площадь.

Инвалид предсказуемо подох, но в комнату вдруг поселили Белку, молодую красавицу со стороны. Соседи страстно погоревали о беспросветности в судьбе, потом отыскали утешение, что комната другим-то тоже не досталась, а Белку, понятно, невзлюбили ещё до того, как её увидели. А увидев, разбились на два лагеря. Все женщины Белку возненавидели за наглость родиться такой красавицей. Мужчины, симулируя безразличие, стали подстраивать варианты остаться с Белкой наедине, а под шипение жён закуривали:

– Да нет, – обволакивались дымом, – она, вроде, на шлюху не похожа.

Белка дома бывала мало, гостей и других не приводила, о себе ничего не говорила, – иначе, она оставалась загадкой, которую всем не терпелось решить. И решили, таким вот образом. В России, напомним иммигрантам, при всех многоквартирных сооружениях были (и, кажется, ещё есть) замечательные организации – Жилищно-Эксплуатационные Конторы, в которых работали Маруси, Клавдии, Фаины и Ивановны. У них-то соседки и разведали, что Белка была политической беженкой, жила в Америке, и вернулась, и её даже по телевидению показывали в группе политических хамелеонов. Из обычной суки и шлюхи Белка мгновенно доросла до статуса предателя и шпионки. Мужчины и женщины объединились. Во все инстанции полетели коллективные гневные письма: преданных Родине честных тружеников не замечают, не дают, а шлюхам, предателям и тунеядцам – почему-то дают, и даже без очереди.

Обстановка в квартире сложилась так плохо, что Белка решила вернуться в Америку. Да и другое (дефицит, хамство, обман, матерщина, грязь) тоже мешало любить Родину так, как любили её соседи. И ко всему: к ней почти ежедневно стал наведываться участковый, и всё с одним пакостным вопросом: когда вы бросите тунеядствовать?

– Глядите, – однажды он пригрозил, – здесь вам не Америка, понимаете? Даём вам самый последний шанс: ежели в пару недель не устроитесь, привлечём к судебной ответственности. В нашем городе-орденоносце подобные трутни ни к чему.

Искать работу и где-то работать? – эта мысль заставила Белку соблазнительно приодеться и отправиться в консульство США.

– Ну что же, – сказал ей всегда высокий, всегда улыбающийся американец (он ещё был всегда женатый, но в силу мужской изначальной испорченности не мог бороться с собственным взглядом, который, как Белка и рассчитывала, пытался проникнуть одновременно в два сумасшедших треугольника, между грудями и коленями). – У вас был год, чтоб передумать. А год, – американец заглянул в бумаги, – далеко ещё не истёк. – Он сложил на груди руки, волосатые, но не рабочие. – А что вы так торопитесь в Америку? Поживите ещё немножко на родине. Поучите меня русскому языку.

Белка поучила, но немножко, пока американец ей платил за уроки русского языка, так сильно укороченные сексом, что лучше сказать, платил за секс. А потом, как будто, без всякого повода вдруг отказался от уроков и вообще перестал звонить. Белка сама ему позвонила, наткнулась на сердитую супругу, и в который раз ощутила мощь и свирепость женской ревности.

– Умеют же некоторые жить, – вспомнил Заплетин рассказ Белки о двойной её эмиграции. – Никогда не работая, но красиво. Избегая рутины, однообразия и сопутствующей тоски. Что им политика, идеология, они и из них извлекают пользу. Но – загадка: любого другого, ведущего подобный образ жизни, я непременно бы стал презирать, а Белку такое не оскверняет.

И вот что ответил ему Жидков:

– А что если Богу всего угоднее женская красота? И все мужчины сотворены, чтобы поклоняться красоте? А что если именно Белкина жизнь воплощает в себе истину и совершенство? И что если именно Белкина жизнь – это рецепт интересной жизни.

И, не оставшись голословным, Жидков поведал этот рецепт:

– В стране, в которой вы проживаете, назовём её буквой А, правительство делает что-то такое, с чем можно решительно не согласиться. Попросите политического убежища в стране, у которой с вашей страной какие-то серьёзные разногласия, эту страну назовём буквой Б. Для вашего будущего удобства, страна Б должна быть не бедной, с хорошо развитой демократией, с сильным устойчивым правительством. Свяжитесь с иностранными корреспондентами. О вашем решении эмигрировать пошумят средства массовой информации. Раздражённое правительство страны А вас выпускает или выталкивает (выталкивает – много лучше), а правительство страны Б вас принимает с распростёртыми. В Б непременно найдётся фонд, который вас возьмёт под крыло, хотя бы на первое время. Пользуясь статусом ново иммигранта, плохим знанием языка и невозможностью найти работу по вашей заковыристой профессии (придумайте редкую профессию, в которой никто не разбирается), обратитесь в службы для обездоленных. Жить придётся, конечно, скромно, но зато совсем ни к чему работать.

Когда вам и это надоест, – а в жизни что угодно приедается, – напишите письмо в посольство Родины и пожалуйтесь на страну, в которую вы неблагоразумно, незрело, ошибочно переехали. Заблуждение – вот слово. Из политических соображений, и чтобы другим был хороший урок, Родина примет блудного сына. Денег у вас, конечно, не будет (а будут, зачем распространяться?), но Родина всё, что надо, оплатит из бюджета на пропаганду. Оплатит в обмен за интервью для телевидения и печати. Над тем, что сказать, не придётся и думать, – текст вам подсунут уже готовенький, только не забудьте про гримасы отвращения по поводу жизни в стране Б.

Покупавшись немного в славе, погостив с интересными историями у родственников и друзей, настороженно ждите того момента, когда Родина станет вас забывать, а то и прекратит материальную поддержку и предложит найти работу. Опередите такую мерзость. Сходите в посольство страны Б и со слезами на глазах вспомните слово заблуждение. Лучше – откройте им всю правду: секретные службы вашей Родины вас изнурительно шантажировали, грозили расправой с близкими родственниками, сделали беспомощной игрушкой в своих политических провокациях. Закончите так: меня у вас выкрали. Вас непременно возьмут назад, поскольку ещё не истёк срок, в течении которого вы имели право вернуться в страну Б.

Посольство покупает вам билет на самолёт, вы добираетесь снова до Б, снова вас там обогревают благотворительностью и пособиями. Пожив бедновато, но припеваючи, вы, однако, опять заскучали, ибо любая ситуация, если её затянуть во времени, ведёт к рутине, однообразию. Вы бы не прочь вернуться на Родину, но у Родины память ещё не отшибло, второй раз она не простит.

Что же вам делать? Слушайте Белку. В стране Б, как в каждой стране, проживают какие-то меньшинства. Для примера возьмём негров. Негры всё время недовольны, поскольку они были раньше рабами, а потом у них рабство отобрали, и бросили их в тяжкую свободу, при которой никто, кроме правительства, о тебе заботиться не желает. Для вас же, белого большинства, их недовольство – самородок, открыто валяющийся на дороге. Вы идёте в чёрную церковь, просите слова и с амвона с сильным акцентом толкаете речь о притеснении негров в Б. Чёрное – это прекрасно! – орёте вы в конце своей речи, и негры кричат вам О, да! Верно! заодно пританцовывают и аплодируют. Ещё таких несколько церквей, и ваша борьба за права негров замечена чёрными активистами и средствами массовой информации. И вот, добравшись до телевидения, вы выкатываете слезу, увеличенную телекамерами до размера баскетбольного мяча. И признаётесь в сокровенном: вам мучительно жить в стране, в которой притесняют чернокожих. Чёрное – это прекрасно, – шепчете вы сквозь комок в горле. Негры во всей стране пританцовывают, кричат О, да! и аплодируют. С таким политическим багажом вы отправляетесь в посольство страны В, у которой разногласия со страной Б. Начинаете им рассказывать о притеснениях за правду. Замолкаете на полуслове от придушившего вас комка. Посопев, посморкавшись, находите голос, сдавленно просите политубежища. Они вас берут: вы для них орудие политического реванша. Вот таким образом, – не работая, возникая в средствах массовой информации, а также путешествуя, развлекаясь, вы интереснее, чем большинство, коротаете время на земле.

Покидая квартиру Жидкова и чмокая Белку в тёплую щёчку, Заплетин подумал с острой завистью: “Ах, если б она жила у него”!

Коротко об авторе

Мигунов Александр Васильевич родился в Ленинграде. Закончил cначала строительный техникум, потом факультет журналистики МГУ. Два года работал в Индии. Проживает в США с 1979 года. Автор трёх книг на русском языке: “Поля проигранных сражений” (под псевдонимом Владимир Помещик, с предисловием Саши Соколова), “Веранда для ливней”, “Сказки русского ресторана”. В США издано собрание рассказов на английском в книге “Отель миллион обезьян” (“Hotel Million Monkeys”), под псевдонимом Виктор Брук. Произведения Мигунова публиковались в таких журналах в России и за рубежом, как “Континент”, “Эхо”, “Огонёк”, “Столица”, “Золотой Век”.

Recent Comments

    google7164b183b1b62ce6.html