Select Page

Сказки русского ресторана

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ: ОТСУТСТВИЕ ТОЧКИ

Глава 5: Отсутствие точки

С момента получения открытки, в которой ОВИР разрешал эмиграцию ему и его супруге, и до отъезда в аэропорт Заплетин не мог спать по ночам. Мозг его, словно, воспалился от тревожно-радостных представлений о том, как сложится новая жизнь и от болезненных мыслей о том, что после отъезда он, вероятно, никогда не увидит родных и друзей, природу России, и всё остальное, что его окружало со дня рождения. И сборы вещей…, – то ли бросить всё, то ль изловчиться в два чемодана уместить самое главное; а главным, с чем было трудно расстаться, он мог бы набить чемоданов двадцать.

Он думал выспаться в самолёте, – какое, в голове был водоворот. Как на поцарапанной пластинке, в голове прокручивался процесс оформления документов, которые требовал ОВИР. Эмиграция легко могла сорваться не только по прихоти ОВИРа, в котором, конечно, понимали, что русская пара, не евреи, получили фиктивное приглашение от фиктивных родственников в Израиле. Эмиграция могла не получиться и от того, что оба родителя должны были подписывать бумагу, в которой они не возражали против выезда сына на Запад. Он не был активным диссидентом, но чтоб повлиять на решение матери, ему пришлось выдумать тюрьму, психиатрическую больницу, лишение права на работу, – всё то, чем наказывали инакомыслящих. Мать поплакала и подписала. Оставалось согласие отца. Но как получить от отца бумагу, если мать с ним развелась сразу же после рождения сына, и Заплетин понятия не имел, где проживал его отец, и вообще, он был жив или нет.

Помогло справочное бюро. Оно отыскало отца в Устюжне, в небольшом городке Вологодской области, о котором Заплетин раньше не слышал.

– Да как же, – сказал ему приятель, весьма сведущий в литературе. – Именно в этот городок завернул Иван Хлестаков, и именно там произошли несуразные события “Ревизора”. Слушай, а что если и тебе прикинуться важным московским чиновником? Может, жители Устюжны не поумнели до сих пор, и ты, как сыр в масле, покатаешься.

В том, что устюжненцы не поумнели, Заплетин справедливо усомнился. Как слабо не помнил он “Ревизора”, но поведение Хлестакова было настолько подозрительным, что лишь идиот мог поверить в то, что Хлестаков важный чиновник, знакомый со всей петербургской знатью. Похоже, здесь Гоголь перехлестнул (впрочем, наверное, жанр комедии предполагает такие натяжки).

Заплетин купил билет в одну сторону, с пересадками в неслыханных местечках, одна в Сонково, другая в Пестово. Извлёк из шкафа свою “Эрику”, портативную пишущую машинку, которую очень редко использовал, и отпечатал такой текст: Я, Заплетин Василий Степанович, не возражаю против выезда моего сына Заплетина Павла Васильевича за границу (предложение точкой не заканчивалось, поскольку, как мы дальше увидим, отсутствие точки оказалось тем, что решало судьбу Заплетина. И, конечно, перед отъездом он купил в Елисеевском магазине три коробки “Птичьего Молока”, все в подарочной упаковке.

Добравшись до Устюжны, наконец, он тут же отправился по адресу, выданном “Справочным Бюро”. Мужики, скучковавшиеся перед вокзалом и обсуждавшие зарплату, которую только что получили, и кумекавшие над тем, как её разумнее потратить, оглядели Заплетина с недоумением, докопались до причины его приезда, а потом бурно, наперебой, слегка друг другу противореча, объяснили ему, как дойти до улицы, на которой был дом его отца. Не прошло и пятнадцати минут, как он по ступенькам замызганной лестницы поднимался на третий этаж. Долго звонил и стучал в дверь. Потом позвонил соседям.

– Да он же на даче, – сказала тётка с розовой потной физиономией, очевидно оторванная от плиты. – А вы тут чего? По делу какому?

– Сын я, – сказал он. – А где его дача?

– Сы-ын? – изумилась тётка. – Вы сын Надежды Семёновны? Да я, поди, знаю их лет двадцать, а ничего не слыхала о сыне. О дочке знаю. А чтобы сын…

На круглом лице пронеслись облака разнообразных предположений. Одно показалось самым логичным.

– Если что вы незаконнорождённый?

Заплетин понял, что тут он влип, что положил начало сплетне, которая, пожалуй, захлестнёт большую территорию Устюжны и испортит личные отношения между отцом и Надеждой Семёновной.

– Да ладно, – сказал он. – Я пошутил. Какой я там сын. Я к нему по делу.

– Из горкома? – спросила тётка, успокаиваясь и теплея.

– Да, из горкома, – кивнул Заплетин. – У нас к Заплетину срочное дело. Пытались дозвониться до него, а телефон не отвечает. Вы не знаете, где его дача?

– В Сопинах дача, – сказала она. – Спросите в Сопинах любого на улице, там все собаки знают Заплетина. Вы на горкомовской-то машине не больше часа будете ехать.

Он вышел из дома, прошёл по улице. Спросить бы кого, где эти Сопины. Тут он впервые пожалел, что не работает в горкоме, а то бы на горкомовской машине… На скамейке автобусной остановки старуха устроила мелкий бизнес, торгуя пучками укропа, лука, и чем-то ещё в ведре под крышкой.

– Вы не подскажете, бабуля, как мне добраться до Сопин?

– Глаза разуй! – вспылила женщина, давно накопившая неудовольствие по поводу отсутствия покупателей. А тут ещё этот подошёл, да не купить, а чего-то там спрашивает. – Сам ты дедуля, чёрт паршивый!

Заплетин вгляделся под платок, укутавший голову, как у женщин, навсегда забросивших надежду понравиться хоть какому мужчине. Да, в самом деле, ей лет сорок. Надо же, снова обмишурился.

– Извиняюсь, – сказал он. – Я глянул на вас не с того угла.

– С того, не с того, – сказала женщина голосом менее враждебным, – а ну-ка купи чего-нибудь. Мне бы домой, я тут околела. Я тебе скидку дам хорошую.

Не уточняя, какая скидка, Заплетин купил пучок укропа.

– И огурчик солёненький не забудь, – продавщица открыла крышку ведра, в котором плавали огурцы. – Пригодится сегодня под водочку.

Чтобы задобрить эту женщину и узнать, как добраться до Сопин, Заплетин купил и солёный огурчик. Кроме того, он заподозрил, что его приключения в Устюжне не обойдутся без водки с огурчиком. Он подержал огурец двумя пальцами, думая, как бы его пристроить, чтоб ничего не намочить. Продавщица неохотно оторвала страницу из глянцевого журнала. Он обернул огурец бумагой, не умевшей впитывать что-то жидкое, и положил огурец в карман. И точно, почти сразу на штанах появилось и стало расширяться тёмное влажное пятно.

– Обмочился, – хихикнула женщина, пальцем указывая на пятно.

– Так как мне добраться до Сопин? – бросил он семечко вопроса в почву, удобренную покупками.

– Ступай на вокзал, – сказала женщина. – Садись на шестёрку. Она до Клюева. Оттуда пешком пять километров.

– А прямого автобуса разве нету?

– Прямой будет завтра. В восемь утра. Можешь ещё поймать такси.

Заплетин отправился на вокзал. Такси долго не появлялось. Глаза мозолил киоск с напитками. Заплетин вспомнил об огурце, а огурец тут же связался с тем, для чего его выращивают, засаливают, продают.

– У вас водочки не найдётся? – Наконец, решил он осведомиться у мафиозного вида парня, морда которого, как на портрете, стыла в квадратном оконце киоска.

– Чего захотел, – возразил парень. – С водкой сегодня дефицит. Бери ром кубинский. Почти та же крепость.

Заплетин, что делать, купил ром. Зашёл за угол вокзального здания. В месте, не самом загаженном мусором, откупорил ром и сделал глоток. Фу, какая сладкая гадость! Чересчур пересоленный огурец несколько спас ощущения рома, но пользоваться той же комбинацией Заплетин больше не захотел, и ром с огурцом полетели в мусор. Следом отправился и укроп.

Такси, всё-таки, появилось. Сумма оплаты до Сопин оказалась несколько преувеличенной, но Заплетин с той суммой согласился, как только таксист растолковал, что в Сопинах и из Сопин никто никогда на такси не ездил, и назад он поедет порожняком. Дорога была, как дорога в глуши. То есть захочешь подремать, но тут тебя так тряхнёт, да подбросит, что испугаешься за машину, как бы она не развалилась посреди дикого леса.

И вот они добрались до Сопин. В большинстве рубленых изб, похоже, никто не проживал, но холмистая местность и речушка до чего же оказались живописными! Заплетин попросил таксиста подождать.

– Ну вот, ты уйдёшь, и ищи тебя, – буркнул таксист с неудовольствием. – Ты заплати за дорогу сначала, вот тогда я тебя подожду. Но ты за ожидание тоже заплати.

– А вдруг ты уедешь, – сказал Заплетин. – Я никого в этом месте не знаю. И гостиницы, если что, не найду.

– Ишь ты! – зашёлся смехом таксист. – Он гостиницу захотел! В этой дыре не то что гостиницу, сортира тут приличного не отыщешь.

Они сторговались на половине обговоренной ранее оплаты. Вдали по дороге брёл старик с длинной не струганной доской. Заплетин быстро пошёл навстречу.

– Здрасьте, – приветствовал он старика. – Не скажете, где проживает Заплетин?

– Как не знать, – оживился старик, шепелявя сквозь чёрные дырки по рту. – Павла Васильевича да не знать. Его, почитай, весь район знает. Райкомом партии руководил. Таких коммунистов поискать. Теперя, ежели ты коммунист, так это не значит, что ты коммунист. Вот при Ленине были коммунисты. Василий Степанович – как при Ленине. А вы к нему по какому делу?

– Я из горкома, – сказал Заплетин.

– А, из горкома. Ну, понятно. Вон его дом, – старик указал на опрятный дом у реки, повернулся продолжить свою дорогу, но слишком уж резво повернулся, и конец доски, описав дугу, врезался приезжему под дыхало.

Старик, не заметив своей оплошности, продолжал ковылять дальше, а Заплетин согнулся в три погибели, и так постоял, возрождая дыхание. Но это физическое неудобство ему показалось ерундой в сравнении с тем, что его отец оказался преданным коммунистом. Уж он-то откажется подписать своё согласие на эмиграцию. Правда, Заплетин предусмотрел такую нежелательную ситуацию отпечатанным текстом для отца. Там про эмиграцию ни слова, и про Израиль тоже ни слова, но там есть про выезд за границу. Из этого он попытается выкрутиться, сказав, что работа его посылает в заграничную командировку. Заплетин медленно шёл к дому, в котором идиотские законы наделили незнакомого человека властью решать его судьбу.

Он постоял перед крыльцом.

– Кто там? – послышался женский голос. – Чего вы стоите? Заходите.

Комната с бревенчатыми стенами, просторный стол посреди комнаты, на столе самовар, чашки, печенье. Пожилые мужчина и женщина с любопытством уставились на вошедшего. Заплетин всмотрелся в лицо мужчины. Вроде, похожие глаза. И нос, пожалуй, с такой же горбинкой.

– Вы Василий Степанович, – сказал Заплетин.

– И здесь тебя отыщут, – усмехнулась женщина.

– Чем могу помочь? – спросил мужчина.

– У меня к вам личное дело. Я, понимаете, ваш сын.

– Вы… Павел? – спросил мужчина, меняя выражение лица на удивлённое, недоверчивое, и останавливаясь на улыбке, плохо прикрывающей ожидание чего-то неожиданного и неприятного. Брови жены взлетели ко лбу, глаза округлились, как у совы, подбородок свалился к шее, и с таким изумлённым лицом она уставилась на супруга.

– Да, я ваш сын, – повторил Павел, при этом с удивлением сознавая, что ничего он особенного не испытывал при встрече с тем, кто дал ему жизнь. – Кстати, дело моё пустяковое. Меня, знаете, посылают в заграничную командировку. И вот, по какому-то новому правилу нужно, чтоб родители не возражали. Я вот бумагу заготовил, – извлёк он из сумки документ. – Всё, что вам нужно, – расписаться, дату поставить, и все дела.

Лицо отца несколько расслабилось.

– А ты присядь, – сказал он Заплетину. – Не хочешь чайку?

– Спасибо большое, – сказал Заплетин. – Я б с удовольствием посидел, да меня на дороге такси поджидает.

– И куда тебя посылают.

– Я в Африку еду. В Сьерра-Леоне.

Отец небрежно взглянул на бумагу, расписался в правильном месте, и только хотел поставить дату, как Заплетин накрыл бумагу коробкой “Птичьего Молока”.

 – Московская фабрика. Очень свежие. Вам как раз к чаю пригодятся. – И пока они пялились на конфеты, он сгрёб со стола бумагу с подписью и быстренько сунул её в сумку.

– А дату? – напомнил отец.

– Сам поставлю, – сказал Заплетин. – Спасибо. Пора мне. До свиданья.

Он повернулся идти к выходу.

 – Так не годится, – сказал отец. – Отпускай такси. Посиди с нами. Заночуешь, а утром на автобус.

– Спасибо большое. Мне правда некогда.

Заплетин почти выбежал на улицу. Тут бы ему вздохнуть с облегчением. Да нет, пока рано расслабляться. Подпись отца должен ЖЭК заверить. Утром он должен отправиться в ЖЭК по месту проживания отца и там каким-то образом доказать, что он сын Заплетина Василия Степановича. Планировал взять от отца записку, где тот попросил бы служащих ЖЭКа посодействовать его сыну, да вот, супруга его подвела, нависала над ними, словно туча. Уже разразилась, поди, расспросами: что за Павел? откуда он взялся?

В Устюжне он отыскал гостиницу.

– У вас есть броня? – спросила девушка, так напомаженная и разодетая, будто приготовилась на бал.

– Нету брони, – отвечал Заплетин.

– Комнаты нету, все забронированы, – сказала девушка, отворачиваясь и продолжая читать журнал.

– Девушка, – ласково сказал он с самой восхитительной улыбкой. – А, может, что-нибудь да найдётся?

И положил перед ней на столик коробку “Птичьего Молока” (если б конфет под рукой не было, он положил бы либо духи, либо достаточную купюру). Коробка редких в то время конфет подмазала девушку так удачно, что тут же нашлась не просто кровать в комнате на нескольких командировочных, а даже отдельная комнатушка, с туалетом и душем в коридоре, но на это мелкое неудобство мог внимание обратить привередливый американец, но никак не советский гражданин.

Утром, прикончив остатки ужина, состоявшего из хлеба с колбасой, он тут же отправился к дому отца. По дороге начало моросить. Но дождь этот был совсем несерьёзный, и, как для севера характерно, мог оставаться несерьёзным ещё несколько дней. Путь к ЖЭКу ему указала женщина, уже успевшая отовариться. Раскачиваясь медленно, по-утиному под весом двух тяжёлых кошёлок и под своими излишками жира, она провела его до тропинки, ведущей к высокой трубе котельной, а там, объяснила она, отдуваясь, сверни налево, к двери в подвал.

 В подвальной комнате без окон, с тусклыми лампами, запахом плесени сидели три среднего возраста женщины, с лицами чем-то измождёнными, с самодельными кудряшками на головах. Все они кутались в тёплые кофты, и все они, похоже, грипповали, поскольку сморкались, чихали и кашляли. Заплетин не планировал заразиться, но он бы пошёл даже на грипп, если б одна из этих женщин заверила подпись его отца. Они мельком взглянули на вошедшего, который оказался незнакомцем, явившимся чёрт знает зачем, и снова уставились в бумаги, обрызганные вирусами гриппа, и, возможно, даже палочками Коха. Он кашлянул, но это не услышали, поскольку здесь кашляли беспрерывно, как радио, которое не выключалось. Он выбрал женщину в синей кофте, с лицом, как будто, менее измождённым.

– Простите, – сказал он мягко, заискивающе. – Мне бы подпись одну заверить.

– Какую подпись? – спросила женщина, не утруждаясь поднять голову.

– Подпись Заплетина Василия Степановича.

Все три женщины вскинули головы. Носы у них были покрасневшими от непрерывного вытирания давно уже намокшими платочками, наготове лежавшими на столах.

– Ваш паспорт. И что там вам надо заверить? – сказала женщина в синей кофте.

Она изучила документы, поглядела на Заплетина с любопытством.

– Вот уж не знала, что у Заплетина кроме дочери есть ещё сын. Где это он вас нагулял?

– Да нет, я законный, – сказал Заплетин. – Он просто развёлся с моей мамой до того, как снова женился. Мне было тогда всего три месяца.

 Женщина снова перечитала бумагу, подписанную отцом, слегка поразмыслила о чём-то, позвонила куда-то по телефону. Очевидно, там никто не отвечал.

– Куда вы звоните? – спросил Заплетин.

– Василию Степановичу домой. Хотела бы кое-что уточнить.

– Нет его дома. Он на даче. Я за подписью ездил к нему на дачу.

– Вы что, подаёте на эмиграцию? – спросила женщина строгим голосом. – Такой документ Василий Степанович ни в коем случае не подпишет.

– Да что вы! Какая эмиграция! Я ж не еврей, чтоб эмигрировать.

– Василий Степанович не еврей, но, может, вы по матери еврей?

– И мать не еврейка, – сказал Заплетин, ощущая под сердцем холодок. – У вас, наверно, есть его подпись. Сравните, и не будете сомневаться. А меня посылают в командировку. В Африку. В Сьерра-Леоне.

– Может, и так, – сказала женщина, снова вглядываясь в бумагу. – А то тут у нас уже был случай. Явился еврей с такой же бумагой. Написано было, что едет в Израиль. Какой негодяй! Предатель отчизны. Да что с них возьмёшь, с этих евреев. У них никого и отчизны-то нету. Пососали Россию-матушку, и удирают в другое место, где можно ещё кого пососать. У вас, я гляжу, Израиля нету, но и Сьерра-Леоне тоже нету. Забыли вписать, как я погляжу. И точка, как вижу, не поставлена. Знаете что, от руки впишите, – сказала, подавая авторучку.

– Извините, – сказал Заплетин, не желая дотрагиваться до предмета, облепленного вирусами гриппа, и лихорадочно соображая, как ему лучше действовать дальше. – От руки вписывать не полагается. Может, евреям полагается обязательно ставить слово “Израиль”, а для заграничных командировок форма должна быть вот такой.

Он передвинул бумагу женщине.

– Вы ж не хотите, чтоб я пожаловался. Отец будет очень недоволен, если вы подпись его не заверите… Не разводите бюрократию! – добавил он строгим голосом.

– Да что вы. Зачем вам кому-то жаловаться, – сказала она примирительным голосом, выдвинула ящик из стола, нашарила круглую печать и приложила её к бумаге там, где была роспись отца.

Едва в руках сдерживая дрожь, Заплетин убрал бумагу в сумку. Женщины глядели на него с едва выдавленными улыбками, более похожими на то, как если б они пососали лимон. Он выбрался под моросящий дождь.

Это был праздник. Но праздновать рано. Надо сначала вернуться в гостиницу и доработать бумагу отца. По дороге попался гастроном, где Заплетин купил поллитровку водки, банку тушёнки и хлеба, конечно.

В гостинице он извлёк из сумки портативную пишущую машинку, вставил в каретку лист документа, и долго выравнивал шрифт литеры с незаконченной строчкой текста, в которой требовалось добавить, куда именно он уезжает. В текст, который он отпечатал: Я, Заплетин Василий Степанович, не возражаю против выезда моего сына Заплетина Павла Васильевича за границу … он должен был вставить запятую, потом слова в государство Израиль, и только потом поставить точку. Здесь было опасно промахнуться, то есть недостаточно аккуратно выровнять буковки машинки с уже напечатанным текстом. Всё получилось, как нельзя лучше. Он потянулся к бутылке с водкой.

Коротко об авторе

Мигунов Александр Васильевич родился в Ленинграде. Закончил cначала строительный техникум, потом факультет журналистики МГУ. Два года работал в Индии. Проживает в США с 1979 года. Автор трёх книг на русском языке: “Поля проигранных сражений” (под псевдонимом Владимир Помещик, с предисловием Саши Соколова), “Веранда для ливней”, “Сказки русского ресторана”. В США издано собрание рассказов на английском в книге “Отель миллион обезьян” (“Hotel Million Monkeys”), под псевдонимом Виктор Брук. Произведения Мигунова публиковались в таких журналах в России и за рубежом, как “Континент”, “Эхо”, “Огонёк”, “Столица”, “Золотой Век”.

Recent Comments

    G-0W4XH4JX1S google7164b183b1b62ce6.html